Критика криминального разума

Из романов Достоевского видно, что нигилистически-криминальному сознанию присуще особое видение мира, подчиняющееся императивам характерного свойства, которые можно было бы назвать вслед за Кантом «злыми максимами». Эти максимы, с одной стороны, обосновывают и оправдывают имморальные и преступные действия, а с другой — нейтрализуют внешний напор морально-правовых аргументов.

Криминально ориентированный разум стремится противопоставить общепринятой системе культурных ценностей собственную, альтернативную иерархию ценностей. Его мотивационно-аргумента-ционная деятельность разворачивается при этом в двух основных направления. Во-первых, это исполненные агрессивно-деструктивного азарта нападки на традиционные нормативно-ценностные системы. Во-вторых, это усилия по логическому и даже философскому обоснованию притязаний имморально-криминального характера. Сведенные вместе, оба направления интеллектуальной деятельности выступают как радикальная переоценка общепринятых ценностей.

Этот сложный умственный труд не под силу заурядным обладателям приземленного рассудка. У Достоевского, его берут на себя герои, наделенные выдающимися интеллектуальными и философскими способностями. Это, в первую очередь, Раскольников и Иван Карамазов.

Характерно, что в истории философии подобные переоценки осуществляли чаще всего профессиональные мыслители —такие, как, например, греческие софисты и философы-циники, затем Макиавелли и де Сад и, наконец, уже в XIX веке Ницше. В итоге они оказывались вольными или невольными идеологами и политических гладиаторов и уголовных преступников.

В тех случаях, когда криминально-ориентированный разум стремится сам проделать работу по философско-экзистенциальному обоснованию своих преступных замыслов и усилий, он либо наделяет преступление ему не свойственными, а только лишь приписываемыми оправдательными смыслами, либо же погружается в состояние смыслового вакуума, когда с мысленного пути, ведущего к преступной цели, убираются все мотивационные препятствия религиозно- нравственного и естественно- правового характера.

Используемое героями Достоевского констатирующее суждение о том, что «Бога нет» или «Бог мертв», способно в таких случаях порождать не только ощущение свободы — вседозволенности, но также впечатление пустоты и бессмыслицы сущего. Следствием всего этого становится нарастание агрессивности и готовности к активным деструктивно- криминальным действиям. Аргументация криминального разума складывается из следующих тезисов:

во-первых, это отсутствие в мире каких-либо объективных, всеобщих, то есть обязательных для всех нормативных начал;

во-вторых, неустранимость мировых дисгармоний из Вселенной, где все изначально уродливо искажено и потому, по сути, нет разницы между добродетелью и пороком, подвигом и преступлением;

в-третьих, неустранимость антропологических изъянов, толкающих людей на преступления;

в-четвертых, трансгрессивность человека как родовое свойство, не позволяющее ему существовать только в пределах определенных нормативных пространств и постоянно провоцирующее его на нарушения существующих нравственно- правовых запретов;

в-пятых, подверженность человека темным метафизическим воздействиям, способствующим его превращению в преступника;

в-шестых, существование особого разряда людей, которые благодаря своим выдающимся интеллектуально-волевым качествам возвышаются над окружающими и потому имеют дополнительное право нарушать моральные нормы и юридические законы.

В глазах Достоевского все существующие вариации этих тезисов восходят к одному субъективному фактору, который он назвал чудовищной путаницей или «шатостью» понятий о добре и зле. Именно она, эта невероятная путаница позволяет оправдывать нигилизм, цинизм, имморализм и полагать будто преступлений вообще не существует, а то, что именуют таковыми, ими не являются.

Истоки подобной «шатости» нравственных понятий были писателю совершенно ясны. При отвержении Бога как верховного перво-принципа, крепящего всю иерархию норм и ценностей человеческого существования, иначе и быть не могло. Атеисты и позитивисты, как сознательные, так и бессознательные, могли иметь дело лишь с обломками рухнувшей иерархии и были вынуждены блуждать среди них либо со злорадным, либо с равнодушным, либо с потерянным видом.

В отличие от криминального разума, раздумывающего над тем, как бы обмануть себя и уничтожить все религиозно- метафизические и нравственные препятствия на пути к преступлению, криминальный рассудок занят в основном тем, что ищет практические пути и средства для реализации задуманных планов. Для рассудка важно находиться в замкнутом смысловом пространстве, где все бы отвечало его целям и прагматическим интересам, и не было бы места ни для внутренних противоречий, ни для каких либо сомнений.

Достоевского мало интересует деятельность криминального рассудка. Его романы «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» — это критика криминального разума. Уже в Раскольникове он выводит дерзкого теоретика, стремящегося логически обосновать право на насилие. Первую статью юного студента можно рассматривать как своеобразную апологию криминального разума. Излагая ее содержание, Раскольников говорит: «Я просто-запросто намекнул, что «необыкновенный» человек имеет право... то есть не официальное право, а сам имеет право разрешить своей совести перешагнуть... через иные препятствия, и единственно в том только случае, если исполнение его идеи (иногда спасительной, может быть, для всего человечества) того потребует... По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия вследствие каких-нибудь комбинаций никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и так далее человек, мешавших этому открытию или ставших бы на их пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан... устранить этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству. Из этого, впрочем, вовсе не следует, что Ньютон имел право убивать, кого вздумается, встречных и поперечных, или воровать каждый день на базаре. Дапее, помнится мне, я развиваю в моей статье, что все.... ну, например, хоть законодатели и установители человечества, начинал с древнейших, продолжая Ликургами, Солонами, Магометами, Наполеонами и так далее, все до единого были преступники, уже тем одним, что, давая новый закон, тем самым нарушали древний, свято чтимый обществом и от отцов перешедший, и, уж, конечно, не останавливались и перед кровью, если только кровь (иногда совсем невинная и доблестно пролитая за древний закон) могла им помочь.

Замечательно даже, что большая часть этих благодетелей и установителей человечества были особенно страшные кровопроливцы. Одним словом, я вывожу, что и все, не только великие, но и чуть-чуть из колеи выходящие люди, то есть чуть-чуть даже способные сказать что-нибудь новенькое, должны, по природе своей, быть непременно преступниками более или менее, разумеется. Иначе трудно им выйти из колеи, а оставаться в колее, они, конечно, не могут согласиться, опять-таки по природе своей...».

Логика рассуждений Раскольникова, в сущности, не слишком замысловата: если развитие цивизации требует нарушений установившихся норм, то есть преступлений, то обязанность человека, понимающего это и заинтересованного в прогрессе, пойти на преступление.

Но интересы прогресса — далеко не единственный и отнюдь не главный мотив для автора статьи, расчищающего перед собой с помощью логики путь к преступлению. В гораздо большей степени его занимает проблема собственного самоутверждения. Он жаждет полноты самоосуществления и ради этого готов рисковать. Подобно игроку в азартные игры он держит в поле своего зрения и возможность успеха и вероятность краха. В роли банкомета для него выступает судьба, но Раскольников предпочитает именовать судьбу случаем и метафизическими категориями пользоваться как можно реже. Как истинный игрок-авантюрист, он видит в задуманном преступлении средство испытания своих сил, воли, характера. Самое главное для него — это доказать самому себе собственную избранность, непохожесть на обыкновенных, заурядных людей, страшащихся закона и наказания.