Бог и преступления

Вопросы существования Бога и бессмертия души были для Достоевского «настоящими русскими вопросами». Именно им он хотел посвятить свой главный роман «Атеизм», в котором методом от противного должна была развернуться грандиозная художественно-философская Теодицея. В 1868 г. в письме А. Н. Майкову из Флоренции Достоевский поделился своим замыслом. Будущий герой романа, юноша, еще в пансионе впервые ощутил внутреннюю потребность опереться на что-то надежное. Еще не думая о Боге, он «устанавливается на деньгах». Вся его последующая жизнь сопровождается борениями с собой, падениями и воскрешениями. Его колебания, метания, преодоление заблуждений и должны были составить содержание задуманного романа. Сам же герой должен чем-то напоминать вольтеровского Кандида. Но это должен быть странник преимущественно в сфере духа.

Впоследствии, когда название «Атеизм» трансформировалось в «Житие великого грешника», Достоевский задумал одну характерную сцену — изобразить русский монастырь как условное место сбора (собора) разных по своим взглядам деятелей культуры. На этом соборе-симпозиуме должны будут столкнуться в спорах между собой атеисты и теологи, западники и славянофилы, социалисты и монархисты. Если бы этот замысел воплотился во всем его объеме в задуманной сцене, то возникшая картина грандиозного диспута вряд ли стала бы напоминать «Афинскую школу» Рафаэля с присущей той строго уравновешенной ренессансной статуарностью и горделивой самодостаточностью каждой из фигур. Скорее всего, она походила бы на барочные полотна Эль Греко. Это была бы почти батальная сцена разбушевавшегося «метафизического скандала» с исповедями «горячих сердец», бунтами, надрывами, истериками, осаннами и проклятиями в адрес Бога, дьявола, миропорядка, общества, среды и друг друга. При этом не вызывает сомнения то, что, осуществись этот замысел, все здесь оказалось бы в стратегическом плане подчинено духу Теодицеи («оправданию Бога»).

Теодицея Достоевского пронизана уверенностью писателя в том, что отнюдь не человек является мерой всех вещей, что такой мерой может быть только Бог. Только Он представляет собой абсолютный, неизменный критерий, позволяющий достоверно оценивать как истинность норм нравственности и права, так и оправданность любого жизненного шага каждого человека. Сила этого критерия заключена для Достоевского в том, что он укоренен в самом строе мироздания, в его онтологически-метафизических основаниях.

Если помнить об этом, то перестаешь теряться перед самыми безумными парадоксами и головокружительными перепадами метафизических фантазий Достоевского. В. Розанов, любивший надстраивать над парадоксами своего кумира собственные парадоксы, писал: «Поднимите «Преступление и наказание» к свету вечности, и что вы там увидите, за выбросом всех подробностей, в единственном исключительном сюжете: «праведного» «убийцу», «святую» «проститутку». Вот — суть: остальное — аксессуары. То есть что же! Возможность, нравственную, праведного убийства и святой проституции. Голова кружится... Но не тоже ли самое мы видим и на дне евангельских глубин...».'

Здесь Розанов сопоставляет романы Достоевского с Новым заветом самым неожиданным образом. Он утверждает, что Достоевский «страшно расширил и страшно уяснил нам Евангелие». С Розановым можно согласиться, если учитывать, что творческое кредо Достоевского сосредоточено в его Теодицее, что все его люди-пауки, люди-звери, люди-демоны — это существа, которые своим присутствием в его романах не опровергают, а подтверждают бытие Бога в мире. Это подобно тому, как бесы Евангелия, вышедшие из бесноватого и вошедшие в свиней, не зачеркивают величия Христа, а лишь делают его образ еще более рельефным и значимым.

Розанов прав, утверждая, будто многое из того, что содержит в себе Новый завет, присутствует там в свернутом, многозначно-1 Розанов В. В. На лекции о Достоевском. - Опыты. Литературно-философский сборник. М., 1990. с. 319. символическом виде, как бы предрасположенным к развертыванию в будущем в целые картины, в грандиозные по своим масштабам и величию метафизические картины. Именно из евангельских семян взросла Теодицея Достоевского, своеобразие которой в том, что большая часть ее контроверз рассматриваются сквозь экзистенциальную призму тем преступления и самоубийства с присущим им наивысшим драматизмом.