Русская Теодицея: противостояние злу

Если попытаться взять в целом все мировоззренченские и нравственные контроверзы и аргументы Теодицеи, развернувшейся в трудах русских мыслителей Серебряного века, то они сводятся к нескольким принципиальным пунктам.

Первое. Бог един, всемогущ, всеблагостен и обладает абсолютной властью над сотворенным им миром.

Второе. К великому сожалению, мир, сотворенный Богом, крайне несовершенен и «лежит во зле». Существование всех живых существ отягощено безмерными страданиями. В социальной жизни людей избыточна мера несчастий, несправедливости, взаимного ожесточения и преступлений.

Третье. Человеческий разум, замечающий противоречие между всемогуществом всеблагого Бога и явным несовершенством сотворенного им мира, прилагает огромные усилия, чтобы разобраться в смысле этого несоответствия. Человек сознает за собой право подвергнуть критическому испытанию догматы о существовании Бога и бессмертия души. Он готов признать существование лишь того, что имеет разумное и нравственное оправдание, что выдерживает критику с позиций критериев блага, справедливости и целесообразности. Те решения, к которым человек приходит на этом пути, обладают разными философскими смыслами и неодинаковой этической значимостью:

а) признание ответственности и вины Бога за несовершенство мира, развенчание его авторитета как отнюдь не всеблагого начала;

б) доказательства того, что в переизбытке зла Бог не виновен, а всему причиной и виной темные, демонические силы;

в) признание того, что страдания людей — расплата за нарушения ими высших религиозно-нравственных предписаний, за нежелание и неготовность идти по пути духовного совершенствования; то есть вынесение однозначного вердикта, согласно которому сами люди и никто более виновны в том, что мир погряз во зле, пороках и преступлениях.

Какие же выводы могли родиться в свете этих неутешительных констатации и предположений? Их тоже обнаруживалось несколько.

Первый вывод заключался в требовании, чтобы несовершенный, дисгармоничный мир был преобразован усилиями самих людей в мир совершенный и гармоничный как можно скорее. А для этого необходимо использование всех доступных и возможных средств, не исключая при надобности насилия и кровопролитий.

Этот вывод был отмечен печатью влияний ренессанской антроподицеи, уверенностью в том, что человек обладает исключительными силами и возможностями, позволяющими ему не считаться ни с какими нормативными ограничениями.

Второй вывод сводился к отказу человеку в праве предъявлять какие-либо претензии к Богу. Подразумевалось, что человеческий рассудок слишком слаб, чтобы брать на себя смелость сомневаться в справедливости созданного Богом миропорядка. Мудрость Провидения должна пребывать вне рациональной критики. Человек обязан безоглядно верить в безусловную правоту Творца. Не рассудок с его склонностью к наивным критическим наскокам, а вера должна быть главным средством миропонимания.

В Теодицее Бог выступает как наивысшее нормативное начало, от которого производны все нравственные предписания. Он налагает определенные ограничения на человеческое существование, указывает пределы, внутри которых человек должен жить и действовать. Уже самим фактором своего бытия Бог свидетельствует о том, что человеку в этом мире не все дозволено, что существуют внешние, не зависящие от него, предзаданные и при этом вполне целесообразные факторы сдерживания активности людей. И задача человека состоит в том, чтобы учитывать это ради его же собственного блага.

Теодицея призвана помогать человеку в эпохи разбродов и нравственных шатаний следовать высшим нормативным предписаниям, облегчить ему борьбу с искушениями и соблазнами имморального характера. В свете ее императивов религиозно-этические принципы возводятся в степень непререкаемого долженствования, в ранг непреложных, абсолютных истин.

Вседозволенность, в каких бы формах она не пыталась заявить о себе, несовместима с духом Теодицеи, которая нацелена на то, чтобы не позволить социальной жизни людей утратить цивилизованный характер.

Бог, как протагонист Теодицеи, стоит над миром с его круговоротами земной суеты, взрывами страстей, вечной борьбой интересов. Его присутствие в центре мироздания сообщает каждому элементу сущего свой смысл. Он не позволяет миропорядку потерять законосообразность и превратиться в хаос. Препятствуя распаду, Бог потому и требует от людей совершенно определенного поведения — не творить зла, не совершать преступлений, повиноваться властям, соблюдать договоренности, не лгать, чтить родителей и т. д. Против тех, кто пренебрегает его требованиями и нарушает его запреты, у него имеется право воздавать каждому по его заслугам и вине, как при жизни, так и посмертно.

В Библии неоднократно говориться о том, что начало премудрости, нравственности и законопослушания — это страх Божий. Речь идет при этом не о простой эмоции страха, а о несоизмеримости двух таких величин, как Бог и человек, а также о том, что последний обязан признавать безусловный авторитет Бога и его право на безраздельную власть над собой.

Только тот, кто наивен и недалек, склонен трактовать «страх Божий» как боязнь загробных, адских мук. В его глазах переживаемый страх способен заставить человека считаться с нравственными требованиями. Но в свете подобного взгляда возникает уверенность, будто при слабо выраженном страхе человеку легко переступить через религиозно-этические запреты.

Но «страх Божий» - не переменная и относительная, а абсолютная величина, своего рода метафизическая константа. Все, что исходит от Бога как Абсолюта, само отмечено печатью абсолютности. Человек, будучи творением Бога, по определению уже обязан испытывать «страх Божий». Но это отнюдь не единственное чувство, связывающее их. Существует еще один модус отношения, позволяющий человеку как бы уравновесить внутри себя метафизический страх, — это любовь к Богу. Христос в Новом завете постоянно обращает внимание на эту, вторую возможность. В его представлении она более плодотворна и открывает новые, дополнительные резервы одухотворенного бытия человека в мире.

Характерно, что русская Теодицея делает преимущественную ставку не на «страх Божий», а именно на любовь к Богу.

Идея Бога как первопричины миропорядка и образ Сына Божьего как нравственного законодателя имеют для русских мыслителей огромный культурный смысл. Они прямо свидетельствуют о том, что законы нравственности объективны, онтологически непреложны и делают человека полностью зависящим от них. Они же свидетельствуют о том, что человек не вправе изменять нравственные законы, пытаться подгонять их под свои интересы и нужды, что это сфера, над которой люди не властны. А из всего этого следует мысль о том, что если с онтологией нравственных законов не считаться, то это неминуемо обернется жизненными катастрофами как расплатой за дерзское своеволие.

Высшие императивы способны нисходить в человека и поселяться в его сердце, обретая вид веры, совести, способностей испытывать чувства стыда, вины, раскаяния, показывать каждому меру рассогласованности между требованиями объективного нравственного закона и его реальными поступками. Обнаруживающиеся противоречия заставляют чувствовать и понимать, что необходимо прилагать духовные усилия ради приближения хотя бы на самый малый шаг к образцам должного, к идеалу совершенства, к исполнению завета «Будьте совершенны, как совершенен Отец ваш небесный» (Мф, 5, 48).